Застревание в безопасности:
когда терапевтический фундамент превращается в ловушку

В одной из дискуссий с коллегами я спросил: какой аспект безопасности в терапии вы считаете приоритетным? Что является незыблемым фундаментом? Ответы оказались показательными: большинство не смогли выделить что-то одно. Люди писали о сеттинге, конфиденциальности, принятии, доброжелательности — комплексно. Лишь несколько человек отдельно назвали конфиденциальность.

Этот результат симптоматичен. Сама попытка выделить единственный «кирпичик» безопасности часто невозможна — потому что безопасность не монолит, а спекулятивный термин. Он часто прикрывает частные феномены. Фраза «мне небезопасно» — очень распространённая — зачастую становится размытой, избегающей обратной связью. За ней трудно различить реальную угрозу. И это первая ловушка: мы перестаём прояснять, а принимаем «небезопасно» как данность.

Понятие безопасности имеет глубокие теоретические корни. Прежде всего, это теория привязанности Боулби и концепция холдинга Винникотта. Холдинг — это всё, что мать делает и чем является для грудного ребёнка: физическое удержание, эмоциональная настройка, защита от непереносимых фрустраций. Если растущие потребности ребёнка остаются фрустрированными, это приводит к недоверию к себе, своим чувствам и своему видению реальности.

Открытие тактильной системы — специализированных нервных волокон, реагирующих на медленные поглаживания, — подтверждает биологическую основу привязанности. Её отсутствие (как в классических работах Шпица о госпитализме) ведёт к быстрой деградации и даже летальным исходам. Не все клиенты в своей основе ощущают мир и других людей как надёжные. Выстраивание безопасных отношений требует времени и ресурсов, а иногда не происходит вовсе.

Существует распространённое представление: «Безопасность — это абсолютное принятие психологом». Эта фантазия очень привлекательна. Но человек редко приходит в терапию от хорошей жизни. Чаще он приходит с тем, что его реальность доставляет страдания или не позволяет добиться желаемого. Если терапевт будет абсолютно принимать эту реальность, ничего не подвергая сомнению, терапия превратится в слияние. Терапевт и клиент обнимутся в убеждении, что «всё видят верно», и никакого продвижения не произойдёт.

Абсолютное принятие — миф. Рано или поздно оно наталкивается на разочарование, потому что контакт — это обнаружение различий. В гештальте есть хорошая поговорка: «Контакт — это обнаружение различий». Мы всегда допускаем базовое сомнение, пытаемся посмотреть с альтернативных точек зрения. Абсолютное принятие — идеализированный конструкт, важный этап в развитии, но не конечная цель.

Когда клиент говорит «мне небезопасно», это не обязательно истина. Это может быть проекция, перенос, избегание. Однажды я просто сложил руки на груди (затекла спина), а клиент интерпретировал это как «закрытую позу» и агрессию. Вот почему важно прояснять: «Что именно вы видите? Что вам кажется опасным?». Невербальные сигналы не имеют однозначного значения — они требуют диалога.

Конфиденциальность — базовая вещь. Но и здесь есть ловушка. Бывают ситуации, когда клиент занимается делами на стыке этики и закона, и терапевт не хочет об этом знать, чтобы не попадать в сложную вилку. Тогда рождается фраза: «Я не буду спрашивать тебя о том, о чём не хочу знать ответ». Это и есть мыльный пузырь — зона, куда проецируется сопротивление, где обходятся внутриличностные конфликты.

Известен случай, когда аналитик долго работал с клиентом и вообще не говорил с ним про источники его доходов — это была табуированная тема. Самые кричащие места в терапии — это те места, о которых люди молчат. Если клиент полтора года ничего не говорит про отца — это важный симптом.

Отсутствие фигуры — повод для терапевта внести её в разговор. Не как давление, а как приглашение: «Я заметил, что вы ничего не рассказываете о папе. Хотите поговорить?». Клиент уже готов, раз он приносит это молчание. Задача терапевта — не бояться нарушить «безопасность» этого молчания, а мягко приоткрыть дверь.

В профессиональной среде часто упоминают раппорт и доброжелательность как факторы безопасности. Но чем это грозит в контексте нашего «пузыря»? Доброжелательность не должна отрицать проявление агрессии со стороны терапевта. Взрослые отношения включают разные чувства. Терапевт — это не палочка-выручалочка и не груша для битья. Терапевт имеет границы, может защищать себя, может быть твёрдым. Это даёт клиенту возможность научиться защищать свои границы.
Излишняя мягкость, боязнь «ранить» клиента лишает его возможности столкнуться с фрустрацией, которая необходима для развития. Иногда нужно жёстко обозначить границы, сказать о своих реакциях, если клиент атакует. Некоторые терапевты путают себя с мамой младенца, которую можно бить, на неё пускать слюни — и это должно помочь. Но у каждого клиента есть взрослая часть. То, что он делает с терапевтом, он делает и с другими партнёрами. Если мы не замечаем этого, не даём этому места, прогресс терапии будет под вопросом.

Сеттинг — это, безусловно, основа. Клиенты часто не понимают, что сеттинг защищает прежде всего их самих. Регулярное время, которое им не нужно отвоёвывать, — это гарантия. Но чем дольше сессия, тем лучше? Если терапевт доступен в любое время, это не снижает тревогу, а повышает её. Клиент не может рассчитывать на гарантированное окно, ему нужно заинтересовывать терапевта, чтобы тот продлил сессию. Чёткий регулярный сеттинг даёт спокойствие.

Однако и здесь есть оборотная сторона. Может ли сам сеттинг становиться формой избегания? Если терапевт годами работает в неизменных условиях, никогда не болеет, не уходит в отпуск, не отменяет сессии, то у клиента не возникает повода для злости на терапевта. А как же исследовать себя в ситуации, когда другой ненадёжен? Как понять, как я устроен в месте фрустрации?

То же касается смены времени или частоты встреч. Иногда мы сами боимся менять сеттинг под предлогом «регулярности» и тем самым избегаем важных динамических процессов, связанных с озвучиванием желаний и потребностей клиента.

Мазохистические клиенты могут годами терпеть неудобное время сессий, неудобные условия, не решаясь их изменить. Или всю сессию говорить о чём-то неважном, отодвигая главную боль на последние минуты. Тогда у терапевта просто не остаётся времени ответить, развернуть интервенцию.

Клиент уходит, а терапевт остаётся с чувством вины, беспомощности и раздражения. Это классический мазохистический сценарий: клиент пассивно наказывает терапевта своим молчанием и поздним предъявлением материала, а сам избегает реальной встречи с болью. Если этот паттерн повторяется, задача терапевта — в начале следующей сессии вернуться к тому, на чём закончилось, и не дать уйти от обсуждения.

Другой аспект — вторичная выгода от фразы «мне небезопасно». Иногда клиент (особенно с травматическим опытом) начинает эксплуатировать эту тему. Она становится защитой от встречи с чем-то новым, неприятным, сложным. Возникает знакомая ситуация: «мне небезопасно, и всё, я не хочу, не буду». Что делать? Исследовать. Что именно клиент переживает? Как он понимает, что небезопасно? Какие слова, образы, ощущения стоят за этим? Не принимать «небезопасно» как абсолют, а превращать это в материал для работы.